«Быть актёром — это сбрить брови, волосы и физически стать нулём»

Текст: Галина Сахаревич
Фотографии: Данила Шостак

В прошлом житель закрытого города Северска, сейчас актёр, Антон Мозгалёв играет в уникальном пластическом театре «ЧёрноеНебоБелое». Этот камерный театр выступает в Москве едва ли не раз в пять лет, зато известен почти во всей Европе, Корее и Японии. BlackSkyWhite — единственный из российских театров брал первые призы независимого эдинбургского фестиваля и выступал по просьбе Пьера Кардена. Кроме работы в «ЧёрноеНебоБелое» у Антона есть собственный Drama and physical theatre, в котором он выступает в качестве актёра, режиссёра и сценариста. Антон приехал в Томск с постановкой «Палач. Система» по повести Достоевского «Кроткая» и рассказал о том, зачем перед выступлением бросается на зрителей, как можно ставить спектакль без сценария и почему ему нет дела до интерпретаций его работ.

— Вы известны прежде всего как актёр театра «ЧёрноеНебоБелое». Расскажите о вашем собственном театре?

— Drama and Physical theatre — это не театр, а скорее проект. Под конкретный спектакль набираются люди, которые съездили, сыграли, разошлись и дальше занимаются своими делами. Мы в этом отношении — типичный репертуарный театр: с сентября по май работаем, летом отдыхаем.

Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв

Антон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон Мозгалёв

— Вы закончили новосибирский театральный институт. Как мне кажется, там учат не совсем тому, что вы делаете в своём проекте и в театре «ЧёрноеНебоБелое». С другой стороны, режиссёр вашего театра Дмитрий Арюпин в одном из интервью говорит, что никого никому ничему не учит. Как учились вы?

— Я сразу попал в спектакль, премьера которого должна была быть через четыре месяца. Моя роль длилась 12 минут, и эти 12 минут я четыре месяца учил. Занимался по 8–10 часов в день, после этого можно было только лечь и ждать следующего утра. Было дико, потому что все кувырки, все балетные эти штуки, всё, что мы в институте учили, было абсолютно непригодным для «ЧёрноеНебоБелое». Я осваивал заново все движения, пластику, резкость, работу с музыкой. Наш режиссёр действительно ничему не учит, но он вытащит из тебя то, что ты не вытащишь как актёр. Самое главное его правило — он два раза не повторяет, у него нет двух одинаковых репетиций. У тебя должна быть отличная память, чтобы ты мог сразу запомнить тот рисунок, что он предлагает, и сделать с этим рисунком всё, что он сказал: как его выучить, как доработать. То есть, помимо репетиций, у тебя должна своя работа идти. Домашняя. Не домашняя, конечно: на самом деле, в театре остаёшься и отрабатываешь.

— В постановках театра «ЧёрноеНебоБелое» всё основано на пластике. Физическая память — особый вид памяти, как можно запомнить свою роль телом?

— В театре у нас есть огромнейшее зеркало перед сценой, и мы всё учим с его помощью. То есть через зеркало я добиваюсь правильной формы, запоминаю эту картинку тела в отражении, через несколько рептиций зеркало закрывают — и ощущение правильности остаётся. А если ты что-то в голове у себя представляешь, а потом начинаешь делать, ты не запомнишь пластику никогда.

— В ваших спектаклях вы сочетаете движение и текст. Почему вам стали важны слова? Или они нужны не вам, а зрителю?

— Не знаю. Мне кажется, они нужны спектаклю.

— «ЧёрноеНебоБелое» — пластический театр, но, насколько я понимаю, вам средств пластики в своём проекте стало недостаточно. То есть вы взяли двух непримирымых «врагов» и скрестили психологизм Станиславского с биомеханикой Мейерхольда?

— Да никакой биомеханики не существует! Между Станиславским и Мейерхольдом нет кардинальной разницы, так же, как между Станиславским и режиссёром Михаилом Чеховым. По Станиславскому: я сказал «Мне холодно» — и сжался. По Чехову: сначала нужно сжаться, почувствовать, что мне холодно, потом сказать: «Мне холодно». Вот и вся разница. А суть та же самая. Подход, система… нету никакой системы. Есть только преданное служение спектаклю. Я не говорю театру, театр — это помещение, я говорю: спектаклю.

— Герои спектаклей Drama and physical Theatre — Калигугла, Макбет, Маркиз де Сад, Ростовщик-палач из «Кроткой» во многом схожи: они все «злодеи» и очень противоречивые. Почему вы выбрали именно такой образ, нет ли здесь повторения?

— Слушайте, если Инна Михайловна Чурикова сегодня будет играть английскую Елизавету, завтра — «Всё оплачено», а послезавтра «Филумену Мартурано», она всё равно будет Инной Михайловной Чуриковой, как бы она там ни играла. У неё узнаваемая улыбка, свой стиль.

У наших спектаклей тоже есть стиль, жанр, от которого я не хочу уходить. Он редкий, его почти нигде нет. Я не хочу кардинально менять образ, чтобы «Палач» у меня был в таком стиле, а «Калигула» — в другом. Есть система русского репертуарного театра — психологического, по Станиславскому.

У нас тоже своя система, другая. Вместе с пластикой и текстом. Такого мало кто делает, особенно в России.

Повторение… ну, кому нравится русский драматический репертуарный театр, он его будет смотреть изо дня в день, каждые выходные в театре или пересматривать любимые спектакли на плёнке. Кому нравится Высоцкий, он будет его смотреть в «Гамлете» и в других спектаклях. Понятно, что он, по сути, и там, и там Высоцкий, он сам по себе персонаж, личность. Мне кажется, здесь важно понимать, что нельзя разорвать связь между актёром и его персонажем. Актёры уже не могут после спектакля вернуться в своё имя и свою фамилию. Ты меняешься вместе с героями и можешь измениться до неузнаваемости, если нарушишь какую-то грань. Ты себе запустил образ под кожу — и только по паспорту остался Антон Мозгалёв. Мне как актёру близка позиция театра DEREVO, позиция «нуля». (DEREVO — петербургская театральная студия, основанная Антоном Адасинским, который раньше работал в труппе «Лицедеи» Вячеслава Полунина — прим. Siburbia).

— Что это означает?

— Чтобы играть, нужно занять позицию нуля чисто физически. Создать белый лист, на котором я могу нарисовать всё что угодно. Для этого актёры DEREVO себя очищают, даже сбривают брови. Я тоже три года ходил лысым, без бровей. Потому что волосы — это уже фактура, уже определённый персонаж, а лысина — заготовка, на которую можно надеть всё: шляпу Гамлета или цилиндр Палача, сыграть Гертруду в платье или леди Макбет со своей мужской лысой головой.

Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв
Антон Мозгалёв

Антон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон МозгалёвАнтон Мозгалёв

— Я читала, что в театре «ЧерноёНебоБелое» спектакли ставятся без сценария. Актеры импровизируют, это снимается на видео, потом режиссёр отсматривает и выбирает понравившиеся места. Ваши спектакли создаются по такому же принципу?

— Да, я включаю музыку и начинаю пробовать. Нет такого — я сижу за столом и написал себе: «Палач выходит на сцену вот так-то, потом должен появиться кто-то ещё, потом они меняются местами» — и пошел репетировать. Нет, я просто играю и потом с трясущимися руками бегу к бумажке, записываю мысли, которые мне в голову пришли. И пока спектакль не состоялся, ты до последнего не знаешь, о чём он будет. Я придумываю афишу, рекламу спектакля, рассказываю о нём, но всё ещё не знаю, про что он. Например, вся реклама «Палача» была сделана в конце августа, но то, каким он будет, будет ли определенный монолог в финале или в середине, я понял только к декабрю, когда уже билеты продали.

— Сейчас вы можете сказать, про что «Палач»? Это ведь не просто история о том, как жадный ростовщик довёл до самоубийства кроткую жену?

— Нет, это про любовь, которая достигла такого предела взаимности, что разрушила двух людей, но первой довела до трагедии Кроткую. Они бы больше не смогли существовать вместе, любви не было, и это всё должно было закончиться трагедией. У всех нас есть свои обыденные семейные системы и подходы: кто-то любит, кто-то не любит, кто-то сошёлся, потому что деньги нужны были, кто-то занимается садизмом-мазохизмом. А это была истинная любовь, она не может годами существовать так, чтобы люди были счастливы и умерли в один день. Заключительная фраза спектакля — «люди, любите друг друга» — она самая, наверно, ключевая, потому что одновременно даёт и надежду, и осознание, что всё настоящее сиюминутно. Так же, как счастье: пришло оно к тебе сегодня, завтра повторил то же самое в том же месте — не пришло. Я всегда считал, что настоящих событий у людей быть много не может. Их можно по пальцам одной руки пересчитать. Ну, может, у Юрия Любимова по пальцам двух рук.

— У вас такие настоящие события на сцене происходят?

— У меня больше ничего нет, больше ничем не занимаюсь. Я всем пожертвовал ради театра и танцев. Кроме этого меня ничего не интересует в жизни.

— Вы говорите об этом без сожаления?

— Да, я осознанно к этому шёл.

— Перед всеми вашими спектаклями вы устраиваете перфоманс. Судя по видеозаписям, когда вы в своём жутковатом сценическом гриме пытаетесь взаимодействовать с людьми, это их иногда шокирует. Какую перформанс исполняет функцию: приблизить к себе зрителя, подготовить к тому, что его ждёт в спектакле?

— Перформанс — это открытая импровизация, и я завишу в ней от людей. Конечно, главная его идея — чтобы зритель немножко привык. Когда человек не первый раз приходит, уже возникает диалог, а если зритель впервые на моём спектакле, то задача перформанса — дать ему хоть чуть-чуть почувствовать, что в спектакле будет. Подготовленный или неподготовленный зритель — это сразу чувствуется. От того, как мне ответят, я уже «пляшу» дальше: быть помягче или пожёстче, взять человека за руку, вместе с ним что-то сделать.

В Северске три-четыре года назад люди по стенкам жались и уползали: «Нет, не подходи!». Смотришь — а там такой страх в глазах! Мне кажется, даже я в своём гриме добрее выгляжу, чем они. Тогда надо оставить в покое: «Всё, люди, всё хорошо». Посмотрел издалека — уже достижение. Посмотрел перформанс и ушел со спектакля — это тоже нормально!

— То есть, зритель всё же важен для вас? Например, режиссёр вашего театра говорит, что он не чувствует публику вообще и не знает, есть ли кто-то в зале или нет.

— Это он лукавит. Да, он говорит: «Нам неважно, пришли люди или ушли, у нас механизм, мы как его завели, так он и идёт». Но это не так. Например, мы выступаем на Glastonbury (Гластонберийский фестиваль современного исполнительского искусства — прим. Siburbia), где зритель покупает билеты на все спектакли, которые есть, и ходит между ними: не нравится — встал и пошел в соседний зал, там идёт другой спектакль. Когда к нам приходили зрители даже на середине спектакля, они всегда оставались до конца. Всем важны зрители, и всё делается для них.

Если бы это нужно было мне самому, я бы сошёл с ума, плясал бы в своей квартире, обмазался бы гримом, костюмов бы себе нашил, а потом сидел бы и говорил: «Ох, хорошо сегодня сыграл»!
— Ваш спектакль можно отнести к очень широкому понятию «современное искусство». В нём действительно много современного, свет и звук напоминают ночные клубы. С другой стороны, в пластике есть что-то очень стародавнее, как в обрядах, у шаманов. Как вы относитесь к таким интерпретациям и какие из них вам близки?

— Для меня не интерпретации главное. Мне главное, чтобы спектакль был глубоким и объёмным, чтобы каждая история и каждый персонаж были выпуклыми. Скажем, идёт на сцену Палач — не из-за кулис, а из бездны, как будто он миллион лет сюда шёл.

Спектакль меня ведёт, мне это интересно, а уж как это назвали — модерн, не модерн, современное искусство, авангард, сравнили ли тебя с индийскими танцами или с японскими буто… Каждый видит своё — это прекрасно, что есть такой смысловой коридор, в котором зритель нашёл и Японию, и ночной клуб, а кто-то пришёл, говорит: «О, классно, стриптиз посмотрел» — ну, пусть будет так.

Добавить комментарий

Пожалуйста, введите имя

Обязательно

Введите верный адрес email

Обязательно

Введите свое сообщение

Siburbia © 2017 Все права защищены

.