Белые ночи в Петербурге традиционно вызывают сезонную миграцию сибиряков. Если же вам надоело восторгаться архитектурой Северной столицы, и вы едете просто навестить друзей-предателей Родины (например, таких, как я), то могу предложить особый «патриотический маршрут».

Суть маршрута заключается не в том, чтобы плевать в Фонтанку и мочиться в канал Грибоедова, а в том, чтобы пройти и проехать по тем местам, которые так или иначе связаны с Сибирью. Если же без попсовых траекторий вам никак не обойтись, то прямо на Невском, 40-42, напротив Гостиного двора есть дом, в котором жил Михаил Сперанский. После того, как фаворита Александра I оклеветали и продержали в ссылке, его назначили сибирским генерал-губернатором в Иркутск. Там он отчаянно пытался применить свои реформы и вникнуть в философию сибиряков, но довольно быстро устал.

«Все чувствуют трудности управления, как в средоточии, так и в краях его, — жаловался Сперанский в письме Кочубею. — К сему присовокупляется недостаток людей. Тут корень зла; о сем прежде всего должно бы было помыслить тем юным законодателям, которые, мечтая о конституциях, думают, что это новоизобретенная какая-то машина, которая может идти сама собой везде, где ее пустят».

Может, конечно, суровая зима на него так депрессивно повлияла, но вскоре Михаил Михайлович вернулся доживать век в Петербург. Как раз в этот дом на Невском проспекте, в котором, кстати, в свое время жил еще и Тютчев.

Все, уходим с Невского, там толпа и душно. Прыгаем на зеленую ветку и едем на Васильевский остров. Здесь прекрасные тихие набережные: Университетская и Лейтенанта Шмидта, по которым можно гулять и пялиться на Неву. Но кому они нужны, если вы соскучились по снежным вершинам! Срочно заходите в музей-институт семьи Рерихов и любуйтесь горными пейзажами. Здесь работает постоянная экспозиция, которая рассказывает о четырех Рерихах: Николае, Елене и их сыновьях Юрии и Святославе. Все это удовольствие обойдется вам в каких-то 60 рублей. Кроме того, в Петербурге есть еще Рериховское училище, мемориальная доска и памятник Рериху-отцу.

После того, как вы в достаточной мере окультурились, предлагаю добавить немного «жести». Можно снова спуститься в метро и проехать одну станцию до Приморской: тут вас ждет погружение в чудесный мир новосибирских окраин. Улица Беринга — практически брат-близнец улицы Зорге на Затулинке. Дома на ней расположены так же нелогично, найти нужный меньше чем за полчаса практически невозможно. Впрочем, на улице имени знаменитого руководителя Камчатских экспедиций есть несколько «бонусов». Во-первых, трубы на домах сильно походят на плавники акул, что придает им некоторую метафоричность с жизнью мореплавателя. Во-вторых, аккурат напротив улицы Беринга находится Смоленское кладбище, где похоронены поэты Блок и Сологуб, академик Лихачев и по легенде — няня Пушкина.

Наконец, финалом нашей патриотической экскурсии станут улицы Новосибирская и Омская. На Красноярскую тоже можете съездить, если хотите, но уже без меня — это сильно за Озерками, и я сомневаюсь, что туда ходят даже маршрутки. Итак, улицы Новосибирская и Омская идут параллельно друг другу в районе станции метро «Чёрная речка». После того, как вы пройдете совершенно не интересующий нас доходный дом Поршнева, на следующем же перекрестке будет родная Новосибирская. Что характерно, она имеет форму вилки для крабов, между зубцами которой лежит Новосибирский сквер. Омская представляет собой два ряда домов с проезжей частью и газоном посередине. Сурово, просто и со вкусом.

Разумеется, весь этот маршрут высосан из пальца, потому что если вы действительно скучаете по Сибири, то никакие Рерихи с Берингами вам в этом не помогут. Постарайтесь не пропить все деньги в барах на Думской (никак не связанной с Сибирью улице) и купите билет домой, туда, где вас всегда ждут.

Слово «флампер» уже стало знакомо горожанам — всё больше походов в кафе, кино или в новый магазин заканчиваются написанием отзывов на Фламп. Яна Белова и Ксения Каменская рассказали о том, чем живет команда и почему в большом городе не обойтись без рекомендаций.

Фламп — не только сайт с отзывами, но и большая команда, одна часть которой живет и работает в Новосибирске, а вторая рассредоточена по крупнейшим городам России от Москвы до Казани. Головной офис Флампа находится в Новосибирске, в нём сидят разработчики, комьюнити-менеджеры, редакция, отдел развития и директор. Возраст cотрудников Флампа колеблется от 20 лет до 31 года.

«Команда молодая, — подчеркивает Яна, — и это прикольно, потому что для стартапа важно умение мыслить нешаблонно, решать совершенно нереальные задачи. Иногда нужно перестроиться и сказать: «Ладно, окей, всё, чему меня учили в универе, на предыдущей работе, всё фигня — будем делать по-другому». С этим нам повезло — все открытые и гибкие люди, все легко меняются, легко воспринимают критику».

Впервые Фламп был презентован публике год назад, в апреле, на закрытой вечеринке. На тот момент в его команде было всего несколько человек. Сейчас Фламп — масштабный проект, работающий и развивающийся в пяти городах России.

Яна, как руководитель PR-группы, уже немало поездила по стране, рассказывая о проекте. В числе главных заслуг — появление Флампа в шорт-листе премии «Серебряный лучник».

В каждом городе у Флампа есть свой представитель, комьюнити-менеджер, основная функция которого — общение с аудиторией. В Новосибирске эту должность занимает Ксения Каменская: «Я общаюсь с фламперами как в онлайне, так и вне его — на наших собственных и партнерских мероприятиях. Мы делаем разные мероприятия: это может быть что-то основательное, вроде экскурсии в Барнаул с «Сибирскими сетями» или поездки на шоколадную фабрику, а может, например, приглашение экспертов на дегустацию десертов, как делали Traveler’s Coffee. Многие компании к мнению фламперов прислушиваются».

Фламп — сайт отзывов, но у него есть и свой уникальный редакционный контент — статьи. Ими занимаются редакторы Олеся Гиевская и Рита Логинова. «Это как интернет-издание, просто не на отдельной платформе, — поясняет Яна. — Авторам статей мы платим деньги, потому что они журналисты: ездят по заведениям, фотографируют, пишут тексты».

Модерация отзывов — одна из основных обязанностей не только работников, но и самих фламперов — людей, пишущих на сайт. Каждый может поучаствовать в этом, нажав на кнопку «пожаловаться».

«После того как к нам приходит жалоба на отзыв, мы внимательно читаем его и оцениваем, — объясняет Ксения. — Часто уже по автору отзыва можно понять, что отзыв ненастоящий, что это представитель компании, просто на Флампе он маскируется под пользователя и хвалит собственную же работу. Это, конечно, самый простой случай — тогда мы просто блокируем пользователя и следим, чтобы об этой компании больше не появлялось сомнительных отзывов. Но бывают сложные случаи, когда нельзя вычислить истинность отзыва по тексту. В таких случаях мы отправляем автору отзыва запрос и просим его выслать подтверждение его слов. Если человек подтверждает тот факт, что он является клиентом компании — отзыв допускается, если же не отвечает и не выходит на связь, отзыв блокируется».

«Еще один важный фактор, — добавляет Яна, — то, насколько сами пользователи верят таким отзывам. Если на отзыв никто не жалуется, значит, внутренне он не вызывает протеста, фламперы готовы его оставить. А если даже на самый адекватный, на первый взгляд, отзыв нам валятся жалобы — это уже повод задуматься».

По словам Яны, нередки случаи, когда руководители звонят им и требуют убрать неугодный отзыв, считая его происками конкурентов. «Для своих городов мы оказались проектом, который учит компании работать с обратной связью, учит менять сервис в сторону пользователей, а не так, как однажды показалось правильным директору или менеджеру по развитию. Как любые зачинатели традиций, мы понимаем, что не все сразу подхватят эту волну. Малый и средний бизнес — например, салоны-парикмахерские, у которых большая конкурентная среда, но в целом небольшая клиентура и не очень высокий уровень услуг — настроены по отношению к Флампу негативно. Но рано или поздно им тоже нужно будет начать прислушиваться к своей аудитории, делать свой сервис лучше. Либо они осознают, насколько это важно, либо уйдут с этого рынка, перестав быть конкурентоспособными».

Неудивительно, что Фламп, как и ДубльГИС, является одним из самых желанных мест работы для многих новосибирцев. «Регулярно мне на почту и в социальные сети приходят сообщения с вопросами: «Как к вам попасть?», «Посмотрите мое резюме?» и даже «Если хотите, я готов бесплатно у вас работать», — улыбается Яна, — Интерес к нам, безусловно, есть, но нужно помнить, что Фламп — это проект со всеми чертами стартапа.

Мы действительно находимся в самой гуще событий. Но сейчас проект развивается, в него нужно по максимуму вкладываться каждому сотруднику, и ресурсов на то, чтобы вести, например, стажеров, которые регулярно нам пишут, у нас просто нет. Другое дело, если мы видим предложения от кандидатов не только с большим интересом к Флампу, но и с хорошим, полезным для проекта опытом — с такими людьми мы общаемся и, если подходим друг другу, берем их в команду».

Лена Самойлова и Наталья Смердова, менеджеры национального фестиваля рекламы «Идея!»

Национальный фестиваль рекламы «Идея!» стартует в Новосибирске 16 мая. Корреспонденты Siburbia встретились с «идейными» менеджерами Леной Самойловой и Натальей Смердовой, которые рассказали о каннском размахе и внутренней домашности фестиваля.

— Насколько нам известно, «Идея!» — не единственный фестиваль рекламы в России. То, что он создан в Новосибирске — само по себе круто, но в чем еще его уникальность?

— Да, не единственный, но самых крупных всего два — в Москве и, собственно, в Новосибирске. «Идее» уже очень много лет (фестиваль проводится ежегодно с 1997 года — прим. Siburbia), и она очень такая… домашняя. Сюда все приезжают как старые друзья к нам в гости. Нет московского пафоса, суеты. Как придумали 15 лет назад концепцию, так и стараемся ей следовать. Хотя, конечно, немного поддались мейнстриму в плане того, что появились digital-конкурсы, состав жюри меняется, хотя мы стараемся максимально избежать большого количества иностранных экспертов — фестиваль же национальный, в этом фишка.

— Получается, что «Идея-2012» не сильно отличается по формату от «Идеи-1997»?

— Кардинально конкурс не изменился, и мы и не стремимся к этому. Инициаторами были Валерий Мелехов и Александр Филюрин, у которых уже было свое агентство. С ним они начали участвовать в рекламных фестивалях, и им все время что-то не нравилось. «Тут плохо и тут ужасно, а здесь ничего», — думали они и поняли, что нужно придумать свой фестиваль для множества мелких рекламных агентств. Московскому фестивалю уже лет двадцать и, конечно, в нем страшно участвовать, и вообще Москва далеко. Они приняли решение всегда проводить свой фестиваль весной в Новосибирске. Только один раз метнулись в Сочи, наверное, чтобы понять, что в Новосибирске лучше.

У нас они чувствуют себя увереннее, и теперь у нас есть участники из Ижевска, Перми, Новокузнецка, Йошкар-Олы и других городов. «Идея» — клевая находка для них. Побеждают здесь, а потом думают: ну, раз здесь победили, можно и в Москву. И, что интересно, там тоже побеждают. С таких стартапов и начинаются Каннские Львы. У «Восхода», креативного агентства из Екатеринбурга, здесь были первые места, а в прошлом году у них был уже свой Каннский Лев.

— Можно ли считать проект самодостаточным? Или для участников это действительно хороший стартап, но все же просто этап на пути к успеху?

— Не думаем, что это просто начало, Александр Сергеевич [Филюрин] очень дорожит своим детищем и постоянно его улучшает. К тому же, мы гордимся, что у нас в Сибири есть фестиваль настоящего «каннского формата», когда все приезжают, пьют, учатся, проводят мастер-классы, рассказывают друг другу истории и показывают ролики, устраивают целые перфомансы. Например, в прошлом году одно агентство из Красноярска, случайно попавшее в шорт-лист, на сцене устроило нечто — разбили телевизор, привезли полуголых девушек, просто шокировали всех. У них в итоге была куча призов, но помимо этого наш директор был настолько ими поражен, их подготовленностью в сценическом плане, что встал и подарил ребятам часы со своей руки. Конкурс рекламных компаний — это вообще всегда самые крутые проекты, максимально крутые кейсы. Можно сказать, что это такая ярмарка тщеславия.

— У вас масштабная программа мастер-классов, где вы нашли столько специалистов?

— Да, у нас именитый состав жюри. В жюри только топы, чьи агентства на верхушке рейтингов, обладатели наград. В этом году состав жюри возглавляет Андрей Губайдуллин, креативный директор «Восхода». Был у нас как-то раз и Артемий Лебедев.

Потом, правда, хватаются за голову, мол, не могу уже смотреть работы ваши. А их много: 300 агентств, 1050 работ.

— По каким номинациям они разделены?

— Ролики, печатная, наружная, радио-, интернет-реклама во всех проявлениях — от сайтов до мобильных приложений, BTL-услуги, маркетинг, эмбиент, нестандартные носители, нейминг, сувениры и подарки, календари. В этом году на всех рекламных конкурсах оценивают также мастерство операторов, сценаристов… Или вообще, например, озвучка крутая, за это теперь тоже можно получить приз. Огорчались раньше, когда не было такой возможности.

— Странно, конечно, что именно в Новосибирске проводится такой интересный фестиваль, в городе, который не славится вообще креативностью в плане рекламы.

С другой стороны, два года назад в Екатеринбурге, до «Восхода, не было ничего почти, сейчас много появляется специалистов. У нас рекламщики «варятся» в своей коммерческой среде, делают какие-то непонятные баннеры и потому, наверное, думают, что их реклама не фестивальная, мол, мы со своими колготками никогда не победим тех, кто делает рекламу для жвачек всего мира… Хотя у нас есть клевая реклама.

— Призы у вас тоже креативные?

— Да, у нас теперь не стеклянная ваза в качестве кубка, а такая вот ванночка, символизирующая купание в креативе. Она, кстати, сделана из инновационного материала в технопарке. Настоящая нано-ванна идей.

Читать также:

Честный фейк
Первый международный фестиваль фейковой рекламы и дизайна пройдёт летом в Горном Алтае.

Искусство ни с того, ни с сего стало снова привлекать внимание людей, вроде бы прекрасно без него обходившихся. Закрыть выставку под названием «Родина», запретить постановку оперы по сказке Пушкина, изъять из продажи книги многострадального Бодлера… Что-то здесь не то.

Сомневаюсь, что это действительно атака на художников, режиссеров, галеристов и издателей. Больше похоже на попытку вынудить заинтересованных пуститься в разговоры об эстетике там, где следует говорить о политике. Во всех этих историях, настоящих и сфабрикованных, истинный смысл не в том, что кто-то не понял современное искусство, и не в ценности Гельмана или Серебренникова, а в том, что кто-то считает необходимым продемонстрировать власть, сила которой измеряется степенью глупости дозволенных ей действий и степенью трусости тех, кто с ними смирится.
Искусство принадлежит всем, конечно. Любое самое трудное и «элитарное» произведение все равно рассчитывает на зрителей, в том числе на профанов. Из этого никак не следует, что кто угодно может решать, какие книги, выставки, спектакли «нужны» этой самой аудитории, а какие нет. Не следует по двум причинам.

Во-первых, все эти «широкие аудитории», «массовые зрители» и «простые читатели» — иллюзия, такой же фантом, как любое «большинство».

Во-вторых, если каждый имеющий уши, глаза и научившийся читать способен послушать любую симфонию, посмотреть на любую картину, прочитать любую книгу, это не значит, что каждый способен понять и оценить.

H. A. Римский-Корсаков. "Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии", оркестровая картина "Сеча при Керженце". Страница партитуры. Автограф.

Эту мысль очень трудно отстаивать, потому что в нашей культуре однозначное право быть «специалистом» признается только за специалистами в технике. Все могут летать на самолетах, но нельзя ни демократическим голосованием, ни авторитарным указом решить, какие самолеты лучше — это дело людей, которые понимают, как самолеты устроены. Невероятно при этом сложно донести до всех мысль, что точно так же есть люди, которые понимают, как устроены произведения искусства. Сложность и неоднозначность искусства тут ни при чем: законы природы, с которыми имеют дело физики и инженеры, не менее загадочны, удивительны и недоступны полному познанию, чем законы человеческого творчества. Просто коллективное сознание не приучено помнить о том, что эксперты есть в обеих сферах, а эксперты в области искусства не приучены бороться за свой авторитет.

Неудивительно, что людям не верится, что наша работа — это работа, и наше знание – знание. Давайте хотя бы на минутку оставим мифы мифотворцам, а романтизм — байронам, и объясним честно, что такое настоящий «гуманитарий».

Возьмем для примера единственный гуманитарный навык, который в России вызывает уважение, — владение иностранными языками. Думаю, каждый, кто знает хоть один язык, кроме родного, имел возможность обнаружить, что многие упорно воспринимают это не как результат труда, а как некую магическую способность (очень трудно, например, бывает объяснить, что нельзя синхронно и без больших потерь переводить непрерывный поток речи, или что письменный перевод требует немножко больше времени, чем набор текста). Так вот, я, скажем, знаю французский, который не изучала формально в школе и в вузе, не потому, что у меня какой-то там природный дар, свалившийся с неба. Был бы дар, знала бы не два, а десяток иностранных языков. Я знаю французский, потому что несколько лет сидела каждый день с учебниками и словарями, и, когда в самом начале пути не терпелось уже что-то стоящее прочитать, неделями разбирала по слову найденный на книжной ярмарке сборник многострадального Бодлера. Мне не жаль ни одной потраченной минуты, но это были минуты труда, и никакой магии.

А.С. Яковлев. Схема самолёта АИР-3 "Пионерская правда".

А ведь это на самом деле едва ли не самое простое из гуманитарных умений. Учиться понимать, как работает искусство, видеть связи в массивах исторических событий или разбираться в многовековых дискуссиях — все это требует гораздо больше времени и сил. Примерно столько же, сколько нужно в освоении естественных и точных наук. Давайте перестанем делать вид, что в обсуждении «гуманитарных» тем все равны или что можно поделиться такими знаниями за полчаса. Как-то доходит же до людей, что язык ни за полчаса, ни за полгода не выучишь?

Нелеп и смешон обыватель (и неважно, кто он — офисный работник, чиновник или священник), с помпой заявляющий по поводу любой новой для него картины: «Это не искусство».

По этой же причине мне очень не по душе, когда на материале сюжетов вроде истории с «Родиной» начинаются обсуждения современного искусства с участием запретителей и их сторонников. Это, мне кажется, обман тех самых обывателей, поддерживающий их в заблуждении по поводу их роли в культурной жизни. Зрители должны оставаться зрителями, их право — смотреть или не смотреть, формировать свои впечатления, высказывать их в своем частном пространстве или даже вступать в сотворчество, но не решать судьбы художников. Ходить или не ходить на выставки, но не решать, какие устраивать выставки и как.

Леонардо да Винчи. Витрувианский человек (схема пропорций человеческого тела)

Потому что между нами стена прочитанных мною и непрочитанных вами книг. Потому что пока вы не обладаете тем же опытом и теми же знаниями, что я, эксперты вроде меня могут с вами играть, могут вами манипулировать, могут перед вами заискивать — но никогда не разговаривать с вами всерьез и на равных на темы, изучением которых мы занимались годами, а вы пару минут после сообщения по телевизору.

На ваши налоги, скажете вы, издают, ставят и показывают что-то непонятное и ненужное лично вам? На ваши налоги также покупают медицинское оборудование, которое лично вам может ни разу в жизни не пригодиться, и строятся города, где вы никогда не побываете. Хотите разобраться — учитесь. Нет времени и сил — придется доверять специалистам. А специалистам пора понять, что когда пытаются запретить выставку, надо не художников обсуждать, а напоминать запрещающим профанам, что они профаны, даже если в их власти все закрыть и всех посадить.

В апреле в Новосибирске состоялось событие с претенциозным названием «Удар молота» — шесть молодых новосибирских композиторов объединились, чтобы со сцены филармонии представить широкой публике свою музыку. Пестрый, неоднозначный концерт вызвал самые разные отклики. Мы решили встретиться с композиторами и поговорить о том, что такое классика в современных условиях, есть ли у нее слушатель в Сибири и можно ли слушать оперу в машине. Разговор с Ильей Ильдеркиным, Василием Елиференко, Марией Красиловой и Дмитрием Мазуровым состоялся в стенах Новосибирской консерватории.

— Перед концертом «Удар молота» Илья говорил, что новосибирская академическая музыка отличается консерватизмом, если сравнивать с тем, что делают другие российские композиторы. Тем не менее, на концерте было много того, что неподготовленным слушателем воспринимается как авангард. В чем заключается консерватизм?

Илья: Я хотел сказать, что процесс обучения в Новосибирской консерватории построен более традиционно, чем в Москве и Питере. В Москве, например, есть кафедра современной музыки, где обучают самым передовым композиторским техникам. Здесь композиторы обучаются по образцу конца XIX века: формы, жанры, мелодизм…

Мария: Новосибирская консерватория основана выходцами из Петербурга, и они продолжают традицию петербургской школы. А по поводу того, что для Новосибирска это было ново — это проблема Новосибирска. Город не знает этой музыки. Когда в Москве и Петербурге проходит огромное количество международных музыкальных фестивалей, когда идет культурный обмен, то люди, подготовленные и неподготовленные, об этом знают.

— Зал на концерте «Удар молота» был заполнен больше, чем наполовину. В Новосибирске есть кому слушать современную академическую музыку?

Василий: В неподготовленности публики проблемы нет точно. По-моему, сейчас композитору нужно постараться, чтобы кто-то вышел из зала или его закидали помидорами. Не знаю, хорошо это или плохо. Публика стала более холодно, безразлично относиться к музыке.

Илья: Мне кажется, это всемирная проблема: к серьезному искусству стали более прохладно относиться в связи с тем, что массовая культура развилась очень хорошо.

Илья Ильдеркин

Дмитрий: Для сибирской глубинки это интересное событие. В Москве оно было бы интересно только как студенческий фестиваль. Слова о том, что это был авангард, лишь еще раз доказывают провинциальность нашего города — у нас в тихой сибирской глубинке можно удивить людей вот этим. Послушайте авангард 50-60-ых годов XX века: Ксенакис, Лахенман, Варез… Ксенакис сжег микрофон и записал это — получилась пьеса. Шнитке — ребенок по сравнению с ними, хотя он гений. Это был концерт студенческой музыки, мы показали себя, и это очень хорошо, это важно. Но это нельзя называть авангардом. Написали потом в интернете «китчевое эпатажное соло». Это была музыка про смерть, а все подумали: «эпатаж, Кустурица и умирающий слон». Увы, это было про другое.

— Можно ли сказать, что традиционность в обучении и неподготовленность публики заставляют композиторов работать в более консервативном ключе?

Мария: Я бы сказала да, потому что мы даже экзамены по жанрам сдаем. Наверное, это не так важно: личность, которая должна быть услышана в современной музыке, будет услышана, будь она в Новосибирске, в Москве, в Париже. Но, пожалуй, традиционализм тянет.

Василий: Нас этому не обучают и не приветствуют новые техники. С другой стороны, это нас подталкивает.

Мария: Как запретный плод.

Мария Красилова

— Давайте поговорим о новаторстве. Академическая музыка стремится развиваться, экспериментировать. Но что в условиях эксперимента делает ее академической, классической? Форма, инструментальный состав, живой звук, признание академического сообщества или то, что ее играют люди с высшим музыкальным образованием?

Василий: Здесь, по-моему, был один из вариантов правильный, он все объясняет. Действительно, это признание академического сообщества. Что есть в этой среде, то и считается академической музыкой. Если есть академический авангард, то он и есть.

Илья: Хорошо, если мы будем опять опираться на признание академиков… Был такой случай, когда Свиридова и Сильвестрова выгнали из консерватории. Их не признавало сообщество, тем не менее, их музыка стала классикой. Например, нововенцев (новая венская школа — прим. Siburbia) не принимали долгое время. Но они же стали классикой. Мне кажется, говорить о том, станет ли музыка, которую мы пишем, классикой, еще рано.

Дмитрий: Я считаю, что академической музыку делает наличие школы. Это музыка не дилетантов. Эти ребята (показывает на коллег-композиторов) изучают десять веков музыки, и они могут цитировать этот пласт истории.

Мария: Если говорить о составах, то, конечно, есть академические составы: классический квартет, струнное трио. Но это не определяет.

Василий Елиференко

— А если мы добавим битов в струнный квартет, поставим ди-джея с пультом, будем играть это в филармонии и напишем на афише «классический концерт», будет ли это классикой?

Василий: Нет. Самый важный, как мне кажется, фактор — гипертрофированная эстетика. Чего нет в популярной музыке абсолютно, что специально раздувают в классической. Если это есть, то это классическая музыка, если нет — популярная.

Илья: Мне кажется, что классикой может стать все то, что прошло испытание временем, что впитало определенные стилистические черты своего времени и оказывает влияние на развитие дальнейшего.

— Как вы относитесь к идее, что звукозапись и тиражирование убили музыку как искусство, превратив ее в фон?

Дмитрий: Не без этого. Раньше нужно было играть, чтобы услышать. В каждом светском доме девушки учились играть на рояле, а сейчас они занимаются go-go dance. С другой стороны, нельзя стоять на месте. Музыкальная индустрия и звукозапись новое дыхание дали музыке. Я уверен, что в наше время такой новатор, как Бетховен, сто процентов увлекся бы электроникой и стал вторым Штокхаузеном.

Если можно записать и распространить музыку, то пускай. Другое дело, что много не очень достойной музыки таким образом распространяется. Но всегда так было, и этот фон нужен, чтобы более выгодно смотрелись произведения искусства.

— Для кого пишется современная академическая музыка и где она должна звучать: в концертных залах, на радио, в машинах и плейерах или на экзаменах в консерватории?

Дмитрий: Какой болезненный вопрос… Академическую музыку в машинах почти невозможно слушать, потому что основное ее отличие от популярной музыки — огромные динамические скачки. Включите Канчели в машине — там скрипка тихо-тихо-тихо, вы включили на полную — вообще ничего не слышно, а потом «Бууу…!!» на всю машину. Вы же охренеете! Поэтому в машинах слушают поп-музыку. Ты вот открой в Sound Forge (цифровой аудиоредактор — прим. SIburbia) любую поп-песню — она же кирпич! Она ровная, там не меняется динамика практически. Это специально продумано. Для этого и существует популярная музыка — она готова победить шум современности. Wall of sound — стена звука: не зря такой термин существует.

Василий: Я считаю, что академическая музыка пишется не для кого-то, даже не для себя. Скорее, это какой-то поиск. И, естественно, она не должна играть в машинах, на радио. В академической музыке есть определенный эгоизм, я считаю. Она не обязательно должна быть ориентирована на широкую публику. Это определенного рода эксперимент, который может перерасти в классику.

Илья: Я с Васей согласен. Думаю, что население России сойдет с ума, если однажды, взяв воскресную газету, будет читать про исследования физиков-ядерщиков, вместо рекламы будут читать каких-нибудь поэтов авангардных… А насчет машин отдельная тема. Академическая музыка требует понимания и погружения в нее. Страшно, если она начнет играть из плейеров. Прежде всего, для самой музыки. Человек, следя за дорогой, не может погрузиться в музыку, и она просто превратится в фон. Это не совсем уважительно по отношению к этой музыке.

Мария: Я соглашусь, что это поиск. Мы что-то ищем, что-то формируем в себе. Но я за выход для людей. Я за то, чтобы мы, когда пишем музыку, передавали что-то хорошее, чтобы мы чем-то делились, чтобы это наталкивало на размышления. Чтобы развивались мы, когда пишем, и чтобы это подталкивало к развитию других людей.

— Другая крайность: значит ли это, что академическая музыка должна звучать в консерватории, для академического сообщества?

Дмитрий: Я думаю, это и произошло в XX веке. Когда появилась популярная культура, народ на улицах перестал напевать арии из опер Россини. Сейчас уже никто в народе не знает ни Юкечева, ни Тарнопольского…

Василий: А как их напевать? Когда был Россини, тогда музыка и была ориентирована на слушателя. В XVI веке она была ориентирована на бога, в XIX на слушателя, а сейчас она ориентирована или на самого себя, или…

Дмитрий: …на узкое профессиональное сообщество. На тех, кто в теме. В целом такая ситуация закрытости для искусства, наверное, нормальна.

— Если написание музыки — это индивидуальный творческий поиск, то насколько тогда нужно сообщество композиторов?

Илья: Какое-то сообщество все равно необходимо. Любому композитору нужны как единомышленники, так и критика. Сообщество объединяет людей с одной целью, и вместе им легче к ней идти. Наше новосибирское молодежное отделение Союза композиторов образовалось не на пустом месте и не по указанию. Мы общались с первого курса, пытались что-то делать и поняли, что вместе. «Когда мы едины — мы непобедимы». Естественно, у каждого свои поиски, у каждого своя музыка. Но всем нужно эту музыку показать, с кем-то ее обсудить и сделать так, чтобы эта музыка донеслась до людей. Если вы придете в филармонию, скажете: «Я композитор, сделайте мне концерт», вас спросят: «Вы кто?». Нужна какая-то организация, чтобы иметь основание просить предоставлять площадки. Поэтому для меня наше сообщество — один из механизмов выхода на аудиторию.

Дмитрий: Пожалуй, это единственное оправдание, потому что лично я не вижу идеи у сообщества «МОЛОТ». Мы объединились, чтобы вместе пробиться и каждому исполнить свою собственную музыку.

Обилие летних фестивалей действует на музыкальных гиков как красная тряпка на быка. Большинство обсуждений с друзьями сводятся к тому, что сложно будет найти что-нибудь круче, чем Sónar. Программа фестиваля обещает быть плотнее, чем толпа на Монстрации, и, само собой, перед нами неминуемо встаёт серия жесточайших выборов. Если в 2012 году не так уж и сложно отказаться от сета Fatboy Slim, то выбор между Ланой Дель Рей и Джеймсом Блейком — одна из труднейших задач, которая может встать перед молодым человеком нашего времени.

Предвкушая битву титанов, взвешиваю все «за» и «против», надеясь вычислить формулу самого хайпового удовольствия. Моим друзьям, в свою очередь, нравится думать о себе как о каких-то резких, элегантных, идущих-против-всего-что-нравится-остальным персонажах, вроде Дарьи из известного мультсериала. Но правда как раз заключается в том, что в трудную минуту нам всем становится не до того, чтобы подражать Дарье, и мы садимся выбирать главный концерт лета.

И тут один из товарищей заявляет, что пойдёт на Лану только потому, что Джеймс Блейк будет играть диджей-сет. Но, хэй, в чём разница? Неужели живое выступление специально лицензируется, чтобы быть гарантированно лучше? Внимательный или взрослый читатель сразу заметит подвох: диджеи — медиумы, заменяющие собой выступающую группу, — существуют уже далеко не первое десятилетие. А кто-то тут же встрянет и скажет, что невозможно заменить пот и энергию живых команд, и обычно к этой тираде добавляется какая-нибудь сомнительной весёлости история, связанная с купленной пластинкой, алкоголем, девушками и подлинными, единственно верными переживаниями.

Но окей, время идёт вперёд, и даже за прошедший год ситуация изменилась, если вообще в очередной раз не встала с ног на голову. Во-первых, (вот это новость!) на Coachella выступила голограмма Тупака Шакура. Технически это даже была не настоящая голограмма, даже не как в «Звёздных Войнах», а обычная двумерная проекция, которую выдали за передовую технологию. Gorillaz выступали так уже тысячу раз! Это даже не был толком-то и концерт — шоу было записано заранее.

www.fortressofsolitude.co.za

Вот, кстати, почему ещё никому не пришло в голову давать концерт гигантской Аллы Пугачёвой в сопровождении живой группы? Ручаюсь, после такого невольно задумаешься о вреде алкоголя и наркотиков. Хотя, как говорит БГ, они вообще не нужны — достаточно всего-навсего внимательнее присмотреться к окружающей действительности.

И второе. «Высоцкий. Спасибо, что живой».

Я не большой фанат Гоблина, но даже он сказал, что «можно было снять кино о том, кто написал замечательные стихи и спел замечательные песни. О том, кого любила вся страна». И маска эта — как голограмма Тупака — такая же простая, фальшивая и вообще не очень понятно кому нужная.

С трудом представляю себе восторженных посетителей как того, так и другого мероприятия, но уверен, что придя домой, приняв душ, отойдя от всех наркотиков, кто-то из них должен крепко задуматься: что за фигню они только что видели? И по сравнению с этим воскрешением звёзд прошлого диджей-сеты выглядят не только безобидным развлечением, но и вполне себе разновидностью живого общения. И мне решительно всё равно, какой из концертов выберут мои друзья, пока они не начнут молиться зомби.

Обложка романа

Роман Джонатана Литтелла, быстро вошедший в список важнейших книг двадцать первого века и главных книг о Второй мировой войне, обычно принято сравнивать с «Войной и миром». На самом деле огромный том есть в чём сравнить с любой такой же толстой книжкой в истории литературы, будь то «Улисс», «В поисках утраченного времени» или «Божественная комедия». Причём с последней — не столько потому, что читателю вслед за героем-проводником придётся пройти все круги ада, сколько потому, что более циничного названия этой истории не придумать.

Главный герой и рассказчик Максимилиан Ауэ, образованный, хорошо воспитанный национал-социалист, поступает на службу в СС из любви к родине и желания быть полезным. Постепенно машина фашизма засасывает его в самый эпицентр «окончательного решения еврейского вопроса», и всё, что ему остаётся, — это наблюдать за происходящим, писать отчёты и понимать, что именно происходит. Как живут флегматичные бюргерские семьи в непосредственной близости с заборами концлагерей, над которыми плывёт дым из труб бесперебойно работающих крематориев. Как сходят с ума палачи и тюремные надсмотрщики, которых служба превращает в садистов и маньяков. Как спят по ночам женщины, которые носят кружевное бельё убитых евреек и одевают своих детей в одежду их убитых детей.

Для острого ума Ауэ все эти вопросы, кажется, носят характер исследования. Он много разговаривает, вдаётся в подробности и старается не переступить разумных границ ни тогда, когда ему приходится добивать людей в расстрельной яме, ни тогда, когда на его глазах испытывают первый газенваген. В то же время Ауэ наблюдает и за собой: его собственные демоны, усугубляемые то ранением, то нервным расстройством, выстраивают отдельный сюжет романного ада. Среди прочего герою снится, что он — «всевидящее око», которое обозревает просторы идеально работающего лагеря, модели идеального общества. Этой откровенной мизантропии, холодному отстранению, притуплению чувств есть рациональное объяснение: «бесчеловечности, уж простите меня, не существует. Есть только человеческое и еще раз человеческое» — пишет Ауэ в начале своих воспоминаний.

Роман Литтелла не историческое исследование (с какой бы дотошностью в нём ни были использованы всевозможные документы и источники) — это исследование антропологическое. Здесь археологические находки свидетельствуют о психологии вида, не вымершего, но скрывшего до поры свои опасные свойства.

Ханна Арендт в книге «Банальность зла», которую нельзя не вспомнить в связи с «Благоволительницами», настаивала, что Эйхмана (а в его лице — и Гитлера, и всех остальных) судят не за то; что преступление их состоит не в жестоком убийстве миллионов, а в бунте против устройства мира, против божественного замысла. Литтелл призывает к суду за несоответствие божественному замыслу каждого человека в отдельности, но не осуждает или оправдывает, а просто свидетельствует, не говоря ничего кроме правды. В описании Литтелла Вторая мировая война становится первородным грехом для современного общества. Всё отдаляющиеся в истории события всё чаще вызывают у новых поколений вопрос «а при чём тут мы?». Роман и его герой не то что бы отвечают на этот вопрос – они просто не оставляют читателю выбора. «И убийцы, и убитые — люди, вот в чём страшная правда (…) Я — человек, как и вы. Уж поверьте мне: я такой же, как и вы!».

Кстати

Завтра
6 мая в 17.00
в кабаре-кафе «Бродячая собака»
актёр театра «Красный факел»
заслуженный артист РФ Лаврентий Сорокин
прочитает фрагменты из романа «Благоволительницы»

Понятно, что сейчас любой текст про выдвижение Ильи Варламова в мэры Омска, написанный не в ободряюще-оптимистическом тоне, в глазах местной оппозиции автоматически превращает его автора во врага перестройки Нину Андрееву образца 88-го года — но что ж поделать, не могу поступиться принципами.

Давайте честно: за прошедший апрель от количества упоминаний популярного блогера во всех возможных ньюсфидах мутить стало сразу и устойчиво. Отказался, согласился, дал тысячу интервью, приехал, собирает подписи, почитайте новый пост, лайк, шер, ретвит, рассказать друзьям, так победим. Наблюдать за всем этим оказалось вроде бы и не катастрофически грустно — когда, в конце концов, у кого-то получалось так всколыхнуть омское медиаболото — но, тем не менее, за всех участников этой истории иногда становиться невыносимо неловко.

Ощущения такие, будто бы попал на психологический тренинг, где несколько опрятно выглядящих, но несимпатичных тебе людей, много и не очень удачно шутят и наперебой учат друг друга позитивному мышлению. Более того, по нелепому и трагическому стечению обстоятельств, они делают это у тебя дома, а в ответ на требования освободить помещение и поискать более подготовленную аудиторию озорно улыбаются, садятся в кружок и начинают с листочка зачитывать свои истории успеха.

Собственно говоря, в последнее время на данную тему написаны десятки умных текстов, которые мы все читали — протест слился, регионы пассивны, нас всех тошнит, нормальных лидеров с планом действий как не было, так и нет, прекратите клоунаду. Ситуация с Варламовым оказалась более чем красочной иллюстрацией перечисленных тезисов.

Нет, вареного лука лично я, в принципе, могу съесть достаточно — когда надо, можно даже с аппетитом похлебать супа с большим его количеством на избирательном участке в столовой местного речного пароходства, где работаешь наблюдателем на президентских выборах, однако всему же есть предел.

фото из блога metromsk.com

Первую порцию пришлось, хоть и давясь, но проглотить, когда омское комьюнити гражданских активистов решило выдвинуть в мэры абсолютно независимого кандидата (с праймериз в интернете, дебатами и всеми сопутствующими делами). Идея казалась вполне сносной до того момента, пока вдруг в очередной раз не выяснилось, что выбирать вообще-то не из кого. Достаточно сказать, что в собранной избирательной комиссии сразу обнаружился знакомый мне через несколько рукопожатий сумасшедший гиперпатриот, а главным фаворитом стал, конечно же, блогер, который при этом носит прозвище Омчанин, искренне считая это остроумным.

На вполне очевидные доводы, что Варламов, решающий омские проблемы с помощью скоростных трамваев и многократного упоминания Сингапура — это, конечно, жутко мило, но начинать надо все-таки с условного ярославского Урлашова (которого, впрочем, здесь нет), во вконтактовские комментарии сразу же примчался автор того самого реплая и начал повышать мою гражданскую ответственность. «А что сделал лично ты?» — гневно спросил он и начал цитировать, по всей видимости недавно прочитанного, поэта Леху Никонова. «Окей, — ответил я. — В принципе, я сижу на жопе и ничего особенного не умею, кроме как писать буквы в разные издания, но и на митинги я ходил, и на выборах наблюдал, и вообще за полезные инициативы — давайте я про вас напишу, тем более что про вас вообще нормально не пишут».

Во второй раз лук уже начал откровенно вставать поперек горла. Конечно, слезать с броневика это как-то не по-пацански (особенно, когда вокруг него бутылки из-под шампанского, ботоксные слезы, патриаршие часы и Рамзан Кадыров). Однако после того как схлынуло ощущение, что скоро все действительно е…нется — не успеешь опомниться, оставаться на нем в компании людей, которые толком не могут ничего сообщить, кроме скандирования про жуликов и воров, тоже так себе развлечение. Стало ясно, что сообщить про них что-то хорошее элементарно не поднимается рука. Я, к примеру, не знаю, как можно взять нормальное интервью у человека, от которого еще давно в ужасе отовсюду отписался, потому как однообразные многословные скверно написанные посты про политику (с ремарками в стиле «а я еще в 91-м году говорил») — это безусловное зло; стоит ли говорить, что жизни он ведет себя примерно таким же образом.

Местные впечатлительные юноши и девушки, конечно, пищат от восторга и в очередной раз эксплуатируют тему журнала «Омский хипстер» (вот уж какой лук действительно давно никуда не лезет), однако убедить участвовать в сомнительной и порой откровенно дурацкой истории трудно даже меня, не говоря уже о большей части городского населения. Потому как в лучшем случае я в ответ на это спрошу про варламовские 400 тысяч от движения «Наши», в худшем — какой-нибудь парень с завода пластмасс спросит, не пидорас ли он, и тоже будет в чем-то прав.

Омск слишком агрессивная и сложная среда, отстающая в развитии от центра лет как минимум на пять. В ней ничего не будет меняться сразу: вырастить единого вменяемого местного кандидата от всей оппозиции, который бы не тыкал в лицо своей креативностью и устраивал более-менее всех — это скучный, трудоемкий и муторный процесс на много месяцев, которым пока что просто некому заниматься. К наконец-то появившемуся интересу в направлении регионов со стороны Москвы все-таки следует относиться как к сантиметровому сдвигу с мертвой точки, а не как к качественному скачку, чем так любит заниматься оппозиция — и в результате начинает выглядеть, как шизофреник, рассуждающей о глобальном мироустройстве, сидя с немытой головой и в обоссанном пальто.

А лук — и это важнее всего — должен быть только жареным и являться исключительно приправой к мясу.

Тимур Усманов, руководитель проекта «Тут грязи нет»

«Тут грязи нет» — проект людей, неравнодушных к экологическим проблемам в России и борющихся за сохранение природной красоты. Тысячи участников проекта по всей стране ликвидируют свалки и чистят все, что им попадется, благодаря экологической карте, созданной новосибирской командой. Руководитель проекта Тимур Усманов рассказал Siburbia о дырах в законодательстве, «мафии» на свалках и о том, что мусорить не модно.

— Тимур, как вам пришла в голову идея проекта «Тут грязи нет»?

— Да вот как-то иду я осенью. Пыли много, грязи, мусора. Очень захотелось куда-то пожаловаться на это безобразие, посмотрел в Google и ничего не нашел, так что пришлось инициировать самому. Вбейте в Youtube «несанкционированные свалки» и вы увидите, как их много и что никто этой проблемой не занимается, какие огромные дыры в законодательстве и какие шлагбаумы ставят люди, чтобы никто не отнял у них «хлеб», — я о тех, кто наживается на мусоре. Сначала мы писали мэру, губернатору с просьбой разобраться… Но они отзываются только сейчас, когда уже создан проект и устраиваются акции.

— Расскажите, как создавался и развивался проект?

— Понимаете, проект называется «Тут грязи нет», потому что это борьба с грязью во всех ее проявлениях.

Для этого осенью 2010 года был сделан наш сайт с экологической картой «проблемных мест» России. Для начала мы запустили пилотный проект в Новосибирской области, чтобы на форуме можно было оставлять свои комментарии — от того, что происходит в институтах, бизнес- и торговых центрах, до подробного описания каждого района на предмет ЖКХ. Расклеивали наклейки с текстом «если грязно — сообщи на сайте». Постепенно стали подключаться города Сибири, сейчас вот Сочи, Хабаровск, Владивосток, Питер присоединяются.

— Смысл больше в информировании или в реальной помощи?

— Смотрите, человек может сфотографировать любую точку с мусором в своем городе, указать адрес, и эта точка автоматически появляется на сайте. Потом создается, допустим, экологический десант, волонтеры обегают эти точки, разбиваются по отрядам, смотрят, где-то сами чистят — и появляется фотография, на которой наглядно видно, как было и как сейчас стало. В основном проблемы с междомовыми территориями. Прокуратура, Росприроднадзор подключились для того, чтобы фиксировать правонарушителей, сбрасывать информацию к нам на сайт.

Сейчас на нашем сайте показано 623 места, где несанкционированно лежит мусор, и это только по Новосибирску.

Даже вот видео сняли, там все поэтапно показано, как мы платим за талон на право сбрасывания мусора за 700 рублей, он у меня до сих пор где-то лежит. Дальше как ругаемся с охранниками, как устраиваем митинг, технику привозим… ну и в итоге как ставим плиту на очищенной территории «Тут грязи нет». Сколько нам это стоило…

Вы знаете, какие деньги отмывают те, кто занимается вот таким бизнесом? По очень грубым подсчетам, одна из компаний имела не менее 500 миллионов рублей неучтенных доходов. Это же все отражается на тарифах для населения. Это очень прибыльный бизнес, дележ денег, за него и убить могут вполне.

— А вам угрожали?

— Еще как.

— И вы не отступили? Почему?

— Да мы не боимся. Это же хорошее дело, которое мы уже давно начали. Если люди к нам обращаются — это святое.

— А сами вы много денег потратили на проект? Как он вообще финансируется?

— Вот из этого кармана (показывает на свой). Точнее, из сейфа. Отвечаю за всю Россию (улыбается). Потрачено более чем четыре с половиной миллиона рублей. Когда появилась идея, выкупили домен. В течение полугода оплачивалась рабочая группа, важны структура, регламент и должностные инструкции. Конечно, самое трудное — объединить неравнодушных, один человек ведь ничего не сможет. Вот, например, тот же «Чистофест» уже входит в наш проект.

— Неужели государство никак не помогает?

— Конечно, нет. Мы планируем разработать схемы, которые позволят заткнуть юридические дыры, увеличить ответственность за правонарушения.

— Сколько же вы уже собрали волонтеров?

— В Новосибирске больше тысячи. Но это мы еще мало собрали. У нас амбициозные планы — собрать 30 тысяч человек в ближайшее время.

— Значит, отношение людей к «грязи во всех ее проявлениях» действительно меняется?

— Да, а вы не видите? Мы хотим, чтобы люди ушли от политики, а жили в чистоте, поймите правильно. Вот сейчас я еду с «SIFE» (Students in free enterprise», или «Студенты в свободном предпринимательстве», — международный конкурс — прим. Siburbia), где «Тут грязи нет» выиграл как самый интересный и перспективный проект. И я вас уверяю, что это только начало, и к нам действительно больше народа будет приходить. Мы вот скоро большой субботник планируем, приходите.

«A Nightmare On Elm Street»

Илья Булгаков,
руководитель проекта
odnonazvanie.ru

По новосибирским названиям можно изучать не только географию, но и арифметику. Сегодняшняя познавательная экскурсия по городу будет посвящена числительным в нейминге. Несмотря на то, что в ходе нее можно будет научиться считать от одного до десяти, я бы не рекомендовал брать с собой детей: в конце будет немножко страшно. Итак, в путь!

1. Один мастер

Начнем путешествие с места весьма экзотического — гаражей на улице Военной, что аккурат напротив «Ауры». Здесь, среди десятков различных автосервисов затерялось СТО «Один мастер». Удобное название для оправдания в случае претензий по срокам. Долго чинили? А что вы хотели? У нас всего один мастер!

2. Две звезды

В здании бывшего проектного института в районе остановки «Горская» располагается частная охранная организация «Две звезды». Трудно сказать, что они имели в виду таким названием: то ли охраняют они только звезд уровня Аллы Борисовны, то ли просто директор — настоящий полковник и имеет по две звезды на погонах.

3. Три белых коня

Агентство квартирно-офисных переездов «Три белых коня» находится в одном из промышленных корпусов на улице Королева. Когда натыкаешься на них в справочнике с запросом «Услуги грузчиков», сразу в воображении возникает образ этаких трех белокурых качков, которые с легкостью закинут всю твою мебель на пятый этаж.

4. Четыре комнаты

А вот и первое название-ужастик. На сайте гостиничного комплекса «Четыре комнаты», что в Доме офицеров, откровенно написано: «Гостиница была названа в честь одного из кинематографических шедевров Квентина Тарантино». Интересно, что именно ожидает постояльцев внутри: шабаш ведьм, труп проститутки под матрацем или отрубленные пальцы?

5. Пять элементов

Логично предположить, направляясь в центр досуга «Пять элементов» на Гоголя, что внутри тебе предложат пять вариантов этого самого досуга. Однако сайт заведения эту мысль не подтверждает, элемента всего четыре: ресторан, бильярд-бар, мини-отель, банкетный зал. Запишем в загадки.

6. Шесть соток

Магазин для садоводов «Шесть соток» неподалеку от ДК Чкалова являет собой тот редкий пример, когда числительное действительно в тему, название имеет однозначную, четко направленную на целевую аудиторию ассоциацию и, как следствие… только ленивый не назвал свой садово-огородный бизнес «Шесть соток»: газета, интернет-магазин, тематический блог и многое-многое другое.

7. Семь крестиков

Когда мне встречаются названия, как у интернет-магазина товаров для рукоделия «Семь крестиков», первым делом возникает вопрос: «А почему семь?». Крестики — понятно, речь о вышивании. Но почему крестиков не шесть и не восемь, а именно семь? У Жоржа Сименона есть детективная повесть «Семь крестиков в записной книжке инспектора Лекера», где эти самые семь крестиков помогают раскрыть серию убийств. Совпадение?

8. Восемь поваров

К службе доставки готовых блюд «Восемь поваров» вопрос тот же: «Почему именно восемь?». Восьмерка означает бесконечность. Есть ли у этого названия скрытый смысл, что заказа можно ждать бесконечно? Адресовать вопросы, к сожалению, некому: сайт не работает, телефон заблокирован. Растворились в бесконечности.

9. Девять районов

В районе площади Калинина есть агентство недвижимости «Девять районов». И все бы хорошо, но мы-то с вами знаем, что в Новосибирске десять районов. Наверное, такое позиционирование: мы принципиально не занимаемся недвижимостью на Первомайке.

10. Десять негритят

И вот наше непродолжительное путешествие нашло свое логическое завершение в офисном здании на Ядринцевской, 53/1, где находится студия загара «Десять негритят». И шут с ней, с политкорректностью. Тут дело-то пострашнее будет, если припомнить сюжет одноименной книги Агаты Кристи и что стало с теми самыми «негритятами».

Последний негритенок поглядел устало,
Он пошел в солярий, и никого не стало…

Читать также:

«Катастрофы отечественного нейминга: Москва – Петушки»
Специалист по неймингу Илья Булгаков рассказывает, какие точки планеты можно посетить, не выезжая за пределы Новосибирска.