Раскачивать лодку, подтачивать камень

Текст: Александра Воробьёва
Фото: Анна Груздева

В Красноярске побывал екатерибургский художник Тимофей Радя — один из самых известных сегодня деятелей отечественного стрит-арта. В городе Радя начал работу над проектом, который осенью этого года будет представлен на красноярской Музейной биеннале. Пользуясь случаем, корреспондент Siburbia поговорил с уличным художником о том, как существует его искусство в современной России.


— В своём ЖЖ ты говоришь, что сейчас пишешь текст, в котором обобщаешь всё, известное тебе об уличном искусстве. Может быть, расскажешь о своей концепции подробнее?

— Ну, уличное искусство — это искусство, которое делают художники, работающие на улице (смеётся). То, что называется уличным искусством, делается самостоятельно, без каких-либо ограничений — так что ты можешь работать в любом жанре, делать всё, что хочешь.

Вообще мне кажется, что сейчас есть места, в которых культура концентрируется — музеи, книжные полки в библиотеке, кинотеатры — а на улице нет практически ни черта. Там присутствуют какие-то монументы, но они не очень чувственно взаимодействуют с людьми; есть архитектура, но практически во всех российских городах она испорчена грязью или дикой рекламой.

Мне кажется, что в ситуации, когда связанные с культурой вещи забиваются в домики-музеи, есть какая-то странность, следствие, может быть, какой-то болезни общества.

Стрит-арт для меня — такой мощный инструмент по внедрению чего-то содержательного в это пустое пространство. Но это если говорить абстрактно.

— А как ты стал уличным художником? Работал ли ты в мастерской?

— Нет, я сразу начал на улице. В первое время я рисовал небольшие трафареты, потом понял, что на улице всё работает немного по-другому. Например, лучше делать работы помасштабнее: маленькие вещи иногда очень сложно заметить, даже если ты ими интересуешься. Так что года три назад мы начали делать с друзьями масштабные проекты — и пошло-поехало.

— У вас, наверное, большая команда…

— Нет, команда небольшая — работают 3-4 человека, остальные подключаются по необходимости. Мы давно дружим и хорошо понимаем друг друга: в некоторых ситуациях я командую, а в некоторых — молчу и слушаю. Обычно мы работаем так: я что-то придумываю, затем мы собираемся и обсуждаем технический план: какое время лучше выбрать, как забраться в нужное место, какая нужна техника и материалы. Потом начинаем работать. Это ужасно сложно и даже, бывает, страшно.

— Вы часто работаете по ночам?

— Нет, мы чаще работаем днём, здесь всё зависит от места.

— А по какому принципу ты его выбираешь?

— О, это интересный вопрос. Но вот как объяснить… Это, наверное, так же, как выбирать возлюбленную: нельзя же это в полном смысле слова «выбором» назвать.

Насколько мне удалось понять, в правильном месте у меня обычно возникает некое чувство дома. Не может быть так, что мне, допустим, пришлют откуда-нибудь фотографию стены, а я приеду и на ней нарисую — это скучно, неправильно.

Мне нужно приехать в город и немного пожить в нём, походить, посмотреть — и тогда у меня появляются зацепки. А вообще, конечно, я чаще подбираю пространство под одну из своих идей, хотя встречаются настолько хорошие места, что я адаптирую идеи под них.

— Приходится ли вам сталкиваться с полицией?

— Мне кажется, что вещи, которые я делаю, всё-таки с большой натяжкой могут называться, не знаю, вандализмом. Так что я не понимаю, причем здесь полицейские, и они, видимо, тоже не понимают этого. Надо понимать, что полиция обычно работает с людьми, которые не могут связать и двух слов, а я делаю эскизы, объясняю, показываю. И когда я начинаю рассказывать полицейскому, в чем заключается моя идея — он думает: «О, у него идея есть…».

В конце концов, мы же все близки друг другу, живём в одной стране, в одном обществе — и эту пустоту общественного пространства, думаю, ощущает каждый. Люди редко возражают против её заполнения.

Так что мы с полицией встречаемся редко, но когда встречаемся — всё проходит нормально: даже если задержали, отпускают и ничего не делают.

В этом смысле вышла показательная история с абажурами, которые мы повесили на фонари в центре города. Мы разместили их нелегально; вскоре мэрия сделала официальное заявление по этому поводу. Их пресс-секретарь сказал всё правильно: дескать, если повесили нелегально, надо убирать. Но при этом также отметил, что абажуры нарушили ансамбль расположенного рядом оперного театра. Это было очень смешно, потому что там, во-первых, всё и так раздолбано, а во-вторых, рядом уже развешаны какие-то плакаты и баннеры — в общем, мэрию подняли на смех. Но интереснее здесь то, что абажуры реально сработали: это, может быть, не совсем оригинальный проект, но он был понятен абсолютно всем, и их начали защищать. Это была не государственная собственность, а общественная — общая, принадлежащая всем нам, а не только мне. Так что люди начали писать обращения в мэрию, делать репортажи, появилось сопротивление — и в итоге абажуры провисели ровно столько, сколько нужно.

— Что с ними стало потом?

— Мы сняли их, как только начало поздно темнеть. Абажуры здорово выглядели вечером, а днём в них было меньше какого-то, не знаю, очарования. Кстати, когда мы их снимали, и на одном фонаре абажур остался, а на другом нет — стало очевидно, насколько без них плохо.

Ещё интересно, что сейчас, когда объекта уже нет, он продолжает работать: когда ты проходишь мимо этого места, то вспоминаешь, что когда-то здесь было по-другому. Как если бы было большое дерево, а потом его спилили, и осталась пустота.

В общем, получилась хорошая история. Думаю, надо продолжать такие внедрения.

— У тебя часто вызывают отклик именно политические события. Например, на парламентские выборы 2011-го ты отреагировал баннером «Вас наебали», а на то, что произошло в России потом — работой «Стабильность». А какие события в первую очередь волнуют тебя сегодня?

— Мне интересны как люди, которые критикуют власть, так и люди, находящиеся внутри неё, потому что там, где мы живём, иногда врут все. Я стараюсь находить какой-то баланс: политическая ситуация — очень серьёзный вопрос, и в нём надо долго и тщательно разбираться. Так что меня трогают разные события. Например, я хочу сделать проект про суды, потому что в нашей стране институт суда служит совсем не тому, чему должен. Ещё планирую сделать работу об Олимпиаде в Сочи.

— Она будет размещаться там?

— Пока не знаю: нужно понять, где она будет работать эффективней. Возможно, придётся работать в самом Сочи. Я недавно туда ездил, хотя мне не очень понравился город. Он какой-то совсем маленький, не очень интересный. Но там мощные, впечатляющие стройки: какие-то каркасы до неба, везде расставлены краны.

Меня такие вещи скорее вдохновляют: здорово, что всё строится, это необходимо делать, но здесь вопрос в том, что проект реализуется не совсем эффективно. Система работает так, что сметы на строительство вырастают в 6 раз — и это, конечно, абсурд. Сочи — сложная история, у которой есть и минусы, и плюсы, но меня в любом случае смущает, что там исчезают миллиарды. Это общее богатство страны, так что эта ситуация касается нас всех. Мы должны осознать это.

— Но о Сочи и так постоянно говорят, эта тема практически стала частью медийного шума. Ты уверен в том, что после твоего высказывания что-то изменится?

— Да. Конечно, думать о том, что я могу кардинально изменить какие-то большие процессы, было бы легкомысленно, но важно раскачивать лодку, подтачивать камень. К тому же то, что я сделаю, будет не высказыванием типа «Вас наебали», а художественным образом, работающим на уровне чувств — и это, надеюсь, подействует сильнее, чем всем надоевший формат разгромной статьи.

— А за пределами России у тебя уже был опыт работы?

— Я много где был, но делал небольшие вещи. Для меня работать за рубежом сложнее, это опять-таки связано с чувствованием дома: там ты находишься в очень не своём пространстве, и я пока только учусь это делать.

— Наверное, как-то влияют языковой барьер и национальный контекст.

— Ну да, я знаю, что есть ребята, которые делают работы на глобальные темы, но я думаю, что для такого нужно хотя бы немного разбираться в этом. А это сложно. Политический проект сделать достаточно просто — и он будет звучать, греметь; но если он сделан неискренне — получится какая-то фигня. А поскольку я не очень разбираюсь в мировой ситуации…

— Да и понимать твои политические работы вне России, наверное, как-то сложнее.

— Абсолютно верно, но для меня это не повод делать что-то простое.

— Почувствовал ли ты какую-то разницу между положением стрит-арта в России и, допустим, в Европе?

— Мне кажется, эта разница заключается в том, что в Европе есть много разнообразных механизмов внедрения паблик-арта и уличного искусства в городское пространство, а у нас их нет. Это, с одной стороны, упущение, конечно, но в то же время многие стены, на которых рисуют легально, выглядят гораздо скучнее. Хотя, конечно, лучше так, чем вообще никак. А ещё Европа более прибранная и более вычищенная, чем Россия.

— А ещё здесь, наверное, сложнее зарабатывать своим творчеством.

— «Зарабатывать» здесь — не совсем правильное слово: то, что я делаю, не лежит в плоскости денег. Скорее, получается сделать это немного самоокупаемым: например, люди поддерживают нас с помощью краудфандинга. Чаще всего же я зарабатываю косвенным путём: например, меня просят о консультации.

Вообще деньги в первую очередь нужны мне потому, что я бы хотел платить своим друзьям. Иногда мы выкладываемся полностью, и я считаю, что за это надо платить.

Поэтому я обязательно включаю в свой проект какие-то гонорары, если мы делаем его с чьей-то поддержкой. Например, мы скоро сделаем такой в Перми, где нам помог музей PERMM.

Мне нравится работать самостоятельно, в том числе и потому, что получается такое естественное ограничение в масштабах: ты не можешь, допустим, увеличить свою работу или потратить больше материалов. Это приятно — особенно когда я вижу сметы государственных проектов.

— Ты уже говорил о чистоте и обилии рекламы на улицах, раздражает ли в современном облике российского города тебя что-то ещё?

— Мне кажется, есть проблема в том, что большинство городов сегодня лишены какой-то цельности, которой обладали, например, советские города. Если посмотреть на советский город беспристрастно — он ведь был цельным организмом, в том числе и визуально. Не знаю, почему так получалось. Может быть, благодаря идеологии в том числе. А современные города выглядят раздробленными, разломанными. Но с этим ничего не поделаешь: мы живём в это время, и состояние города — очень точный слепок современности, мне кажется.

— Сейчас ты провёл неделю в Красноярске, какое он произвёл на тебя впечатление?

— Красноярск мне понравился. Очень здорово, что у вас есть Енисей, для меня самые радостные впечатления были связаны с этой могучей рекой. А вообще Красноярск очень похож на Екатеринбург: здесь, например, также грязно и такая же дичь с наружной рекламой. Люди такие же, как у нас. Это вообще очень нравится мне в России: такая огромная страна, но в любом её уголке говорят на одном и том же языке, он звучит одинаково.

Ещё мне понравилось, что в городе ощущается присутствие региона: в Красноярске ты постоянно слышишь в разговоре об Иркутске, Новосибирске, Барнауле, Томске… В Екатеринбурге говорят про другие города. Сибирь прекрасна. Раньше я никогда не был на востоке России и, наверное, хотел бы провести здесь больше времени, побывать во всех городах… Вообще создается ощущение, что в европейской части сейчас знают больше о других странах, чем о востоке своей собственной. Это странно.

Я бы представил центр России в виде, допустим, тарелки, которую нужно наклонить в сторону востока, чтобы туда всё полилось и посыпалось.

— Где ты планируешь работать в ближайшее время?

— Хочется сделать несколько небольших проектов в Екатеринбурге, летом отправлюсь в Питер, а осенью — в Красноярск, работать на биеннале. Кроме того, в ближайшее время поеду в Норвегию — работать в городке Тромсо на севере страны. И в Нью-Йорк — буду собирать «Стабильность» из щитов местной полиции.

— Мне казалось, что это всё-таки специфически российская работа…

— Ну, полиция везде выполняет одну и ту же роль. Правда, там наверху пирамиды не будет трона — это действительно региональная специфика.


Кстати!


С 26 апреля по 1 мая 2013 в Новосибирске на площадке джаз-клуба «Труба» (ул. Фрунзе, 2) пройдет второй фестиваль активистского искусства «МедиаУдар. Новосибирск 2013», который завершится юбилейной Монстрацией Х. Подробности здесь.


Добавить комментарий

Пожалуйста, введите имя

Обязательно

Введите верный адрес email

Обязательно

Введите свое сообщение

Siburbia © 2016 Все права защищены

.